Десять полевых сезонов в Монголии

 СЛУЧАЙ В АВТОБУСЕ
Когда я работал в геологии и находился в командировке в Монголии, летом мы все были в полях, а зимой камералили в Улан-Баторе. 
Каждый вечер после работы к проходной нашего советского городка подавались автобусы, на которых можно было поехать в спортзал, бассейн, можно было поехать в Ленклуб, посмотреть какой-то фильм или побывать на встрече с известным артистом. Или можно было сесть в автобус, который развозил всех желающих по магазинам. 
Это был год примерно 1987, разгар антиалкогольной кампании Горбачёва и, естественно, у нас спиртное в магазинах не продавалось и вообще с этим, что называется, была напряжёнка.

 Публикую заключительный фрагмент из моего полевого дневника "ЛЕНИНГРАД – АЛДАН" 75-ого года.

31 июля 1975 г. Поездка в автобусе.
После Чульмана бичи сошли и сели другие. Эти были более пьяные, но оказались на более высоком интеллектуальном уровне. В основном там беседовали двое. 
Один спрашивал, второй пытался отвечать, что очень с большим трудом у него выходило, а потом первый сам же отвечал.

 Жизнь продолжается ...
Сегодня размещаю новые фрагменты из моего полевого дневника "ЛЕНИНГРАД – АЛДАН (июль-август 1975 года)". 

20 июля 1975 г. Воскресенье, утро.
Сейчас поедем с Андреем и Светой за стройматериалами в заброшенный посёлок "Искра". Вчера на собрании распределили объекты. Нам с Андреем достался дом: покрыть крышу, настлать полы, вставить рамы, достать стёкол, сделать стол, скамьи, сушилку (на улице и в доме для проб), печку. Не мало. 
Но это на три дня: воскресенье, понедельник, вторник. На 23-е, среду, намечен первый пробный маршрут.
 

 Продолжаю публиковать фрагменты полевого дневника 75-го года "ЛЕНИНГРАД – АЛДАН (июль-август 1975 года)". 

10 июля 1975 года. Алдан–Томмот.
Наконец-то выехали. Доехали, увы, только до середины. Двое с Мишей поехали дальше, а пятеро остались в промежуточном лагере. Хорошо. Весь день пробегал под солнышком. Спина красная. Мошки не очень много, слепней больше и мух. Сейчас свечерело, прохладно (но не холодно). Тихо. Рядом дорога. Изредка прогрохочет грузовик и опять тихо.

 Решил разместить в  блоге фрагменты из своего полевого дневника 75-го года "ЛЕНИНГРАД – АЛДАН (июль-август 1975 года)". Сегодня - начало.

8 июля 1975 года. Вечер. 19.00 местного времени. 
Почти весь день провозился с машиной. Расконсервация. Т.н. смазка и прочее. Мне досталась смазка. Впечатлений – масса ...
Как приятен вид карданного вала, грязь с которого сыпется тебе в глаза и все в таком духе. Но это все, конечно, лапша. 
С утра ждал указаний, стоял у конторы ТУКЭ. Подъезжают и уезжают машины, ходят взад, вперед бородатые мужики в кирзе, в воздухе пахнет романтикой (шучу).  Познакомился с одним мужиком.
– Что задумался? – спрашивает.
– Начальство жду.
– Своих?
– Да, своих, из Ленинграда.
Помолчали.

 Сегодня расскажу одну занятную историю из моего "монгольского" периода. Вот она ...
Серёга, или тёзка, как я до сих пор его зову, был радиоинженером. 
Лётная аппаратура, я имею в виду аэрогаммаспектометр, как любая аппаратура, довольно часто выходила из строя, её нужно было чинить. Вот для этого у нас был мой тёзка.

СЕРЕГА ПАВЛОВ.
Он всегда находился либо в стационарном лагере, либо в лётном отряде. У него был отдельный вагончик, где он спал в одной половине, а во второй была его радиомастерская. Иногда ломалась и наземная аппаратура, её тоже чинил Серёга, делал он это, кстати, блестяще. По-моему, он в своё время окончил уральский политех и был большой дока в электронике.

Когда мы жили в стационарном лагере в Арвай-Хээре, Серёга ещё развлекал всех нас проигрыванием пластинок через громкоговоритель. Иногда он ловил какую-нибудь советскую радиостанцию типа "Маяка" и мы слушали новости. Но всё это по желанию или даже, можно сказать, настроению тёзки. Пластинок было не так много и некоторые, честно говоря, уже просто осточертели.

Был у нас такой геолог Лёва Гертман (Царство ему Небесное, погиб в автокатастрофе несколько лет тому назад в Свердловске). Лёва почему-то очень не любил песни Аллы Борисовны Пугачёвой. 
И когда Серёга заводил пластинку с "Арлекино" или что-нибудь в этом духе, Лёва весь выходил из себя. Он и ругался, особенно во время обеда, либо завтрака, либо ужина в столовой на Серёгу, и скандалил – всё было бесполезно.

У нас была нормальная советская организация и где-то раз в месяц мы проводили нечто вроде профсоюзного собрания. 
Собирались в конторе – в самом большом щитовом домике, где находилась радиостанция и сидел начальник партии. Все приносили с собой табуретки, стулья, рассаживались и решали всякие производственные и общественные вопросы.
И вот на одном таком собрании, когда дошли до "Разного", слово попросил Лёва Гертман. Он стал с возмущением жаловаться и начальнику партии, и всем нам на Серёгу Павлова, который "замучил, замордовал весь коллектив", со слов Лёвы, громкой музыкой, и особенно песнями Пугачёвой. 

Лёва возмущенно говорил:
– Почему я должен по сто раз на дню слушать этого несчастного "Арлекино", когда я Пугачёву терпеть не могу, а он её заводит и заводит!
Пожалуйста, Альберт Васильевич, – обратился он к начальнику партии Альберту Васильевичу Исакову, – прикажите Павлову, чтобы включал только новости, а музыку пускай слушает у себя в вагончике, а не бьёт нас всех по ушам этой гадостью!

Альберт Васильевич, зная склочный характер Серёги, мягко сказал: "Сергей Алексеевич, уж, пожалуйста, учтите мнение ваших товарищей по партии". Серёга глубокомысленно закивал головой. 
И вот собрание закончилось. Первым пулей из конторы выскочил Серёга и побежал к себе в вагончик. Народ, не торопясь, выходил со своими стульями из конторы, продолжая что-то обсуждать. Никто ещё не успел разойтись, как вдруг громкоговоритель кашлянул и жизнерадостным Серёгиным голосом объявил на всю округу:
– А теперь, дорогие товарищи, по персональной заявке геолога Льва Гертмана поёт Алла Пугачёва!

Все посмотрели на Лёву, лучше бы на него было не смотреть: прорычав, как настоящий лев, он ринулся к вагончику Серёги, дверь вагончика предусмотрительно была заперта изнутри, а над лагерем разносился гомерический смех Пугачёвой, которая пела про Арлекино для бедного Лёвы.

За время  работы в Монголии случались со мной разные  истории. Но одна из них запомнилась особенно. Помнится,  рассказывал её уже раньше. Сейчас - хочу познакомить вас с отредактированным вариантом этой истории, из которой убрал все лишнее. Думаю, что для тех, кто не читал - будет  интересно. 

ГОБИ. ТРИ МОНАХА.
Однажды, когда работали в Гоби, придя с маршрута, мы сидели, ждали остальных и ужина. Вдруг приезжает машина, выскакивают наши возбуждённые коллеги, начинают наперебой что-то рассказывать, махать руками, звать нас куда-то. Толком ничего не понимая, мы садимся в кунгу ГАЗ-66-го, чтобы ехать вместе с ними.
Ехать оказалось не очень далеко, буквально километров пятнадцать. В том месте, не очень типичном для Гоби, были небольшие горушки, изрезанные сухими руслами, оврагами, горки высотой буквально метров 30-40, не больше. Из чего они были сложены, честно говоря, не помню.

Бросив машину в том месте, куда сумели проехать, ещё километра два пройдя пешком, мы подошли к пещере. Пещера, как потом выяснилось, имела три "комнаты", если можно так сказать. 
Первая – "прихожая" – была хорошо освещена, на самом деле это была такая ниша в скале, из неё было прорублено естественным путём отверстие во вторую "комнату", там света было поменьше. И с левым поворотом из второй находилась совсем маленькая пещерка, вход в которую (мы долго спорили: естественный или искусственный) уж больно был похож на дело рук человеческих. В третье пещерное помещение свет попадал едва-едва, но всё равно, немножко постояв и присмотревшись, можно было всё увидеть. 
И вот что нашли наши ребята.

По середине этой третьей пещеры стоял огромный деревянный сундук, причём, дерево, из которого он был сделан, местами истлело. Весь сундук был набит древними тибетскими письменами, в переплётах из буйволиной или какой-то другой кожи, натянутой на деревянные дощечки. Переворачивая страницы, мы пришли к выводу, что все эти книги рукописные, а не напечатанные. Они были исписаны вертикальной вязью не иероглифов, не знаю, как назвать, но мы знали, что так выглядит древний монгольский или тибетский язык, но это было не главное.

На противоположной от входа стене, ровнёхонько, на одинаковом расстоянии друг от друга, как в ружпарке, стояли три кремневых ружья с толстыми шестигранными стволами, с курками, в которых специальным приспособлением зажимался фитиль, и в одном из ружей такой фитиль сохранился, и кремни также были зажаты специальными щипцами. У ружей когда-то были приклады, но они истлели и все три ружья стояли в горке из древесной трухи. 
Конечно, тут же у нас разгорелись горячие споры: кто это оставил и как всё это было.
И ящик, и ружья мы вытащили. Должен сказать, что те, кто первыми сюда вошли, правильно сделали (по крайней мере, благородно), что сразу всё это не взяли, а решили показать нам, как всё было расположено. Это их решение потом сыграло большую роль в том, что стало с этими реликвиями.

Приехав в лагерь, мы внимательно рассмотрели содержимое сундука и ружья. Конечно, тут же нашлись желающие заполучить эти ружья себе в коллекцию реликвий из Монголии. Честно говоря, мы знали, что ничего вывозить нельзя, но народ легкомысленно полагал, что как-нибудь вывезут. Но таких было меньшинство. Большинство настаивало на том, что сундук с письменами и ружья нужно обязательно отвезти в Улан-Батор и отдать в исторический музей. По поводу этого разгорелись самые жаркие споры. 
Аргументы тех, кто хотел забрать себе и письмена, и ружья, были очень простыми: мы нашли, о них никто не знает, и мало ли чего, никому это не интересно, а у нас пускай будет. Я принадлежал к другой стороне, которая настаивала, что всё это нужно обязательно отдать историкам в музей.
Тогда, вроде бы, был найден компромисс, который заключался в том, чтобы отдать в музей все письмена и одно ружьё, а два оставить себе.

И тут я нашёл, неожиданно для себя, убийственный аргумент: надо обязательно отдать всё как есть и, более того, отметить на карте, где это нашли, чётко может быть даже нарисовать (сфотографировать мы не догадались), как всё это было найдено. Я сказал: 
– Представьте себе, мы же ни черта не знаем, а вдруг у монголов есть легенда о том, что какие-то три богатыря или три монаха сохранили буддистские древние книги (их было именно трое, как у нас Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алёша Попович) и наша находка как раз подтверждает, что это не легенда, а самая настоящая быль.

Надо сказать, аргумент подействовал. Но потом мы начали, отталкиваясь от этой гипотезы, ещё больше спорить, как эти письмена-иероглифы оказались там, почему за ними никто не пришёл и почему они столько лет там пролежали (кстати, сколько лет, здесь тоже начались споры)?
Кремниевые ружья – это могли быть и средние века, но, учитывая отсталость этого региона, то и в конце девятнадцатого века такие ружья могли использоваться, хотелось нам думать, что этим находкам несколько сот лет, но почему-то здравый смысл подсказывал, что всё это не старше, чем восемнадцатый век. И лично у меня до сих пор есть своя гипотеза. И она как раз про трёх монахов.

Три монаха по какой-то причине то ли странствовали, то ли бежали из отдалённых монастырей, а такое случалось во все времена, и вот они нашли (а может ими заранее была вырублена) эту пещеру. Они сложили самое ценное, что у них было, в ящик, поставили аккуратно три ружья, вышли из пещеры и пошли, может быть, на охоту, а может быть за водой, а может ещё куда-то и их внезапно схватили. Может быть те, кто их схватил, знали, что они где-то прячут письмена, может быть, не знали, но, в любом случае, найти это место им не удалось.

И вот опять получается, как с той стоянкой первобытного человека: вышли сто лет, может двести, тому назад трое монахов, а может даже не монахов, а крестьян из этой пещеры, оставили свои драгоценные реликвии, ружья, а следующими, кто вошёл в эту пещеру, спустя много-много лет были мы.
Вот опять такая связь времён. А сколько ещё хранит тайн это очень пустынное место на земле – пустыня Гоби? 

РЫБАЛКА В МОНГОЛИИ
Проснувшись утром на второй день, походили под дождём, ещё порыбачили, перекусили и где-то в обед сложили палатку, выпотрошили рыбу, пересаливая, сложили во все восемь фляг. Несколько наиболее симпатичных рыбин, почти не присыпая солью, переложили крапивой и положили в ящик в надежде, что удастся привезти её ещё свеженькой, а ту, которую солили, потом планировалось вялить. (Вяленый хариус и ленок, должен вам сказать, – это объедение.) 
И рванули обратно. Двадцать километров до Идера прошли незаметно.

Кстати, когда ехали на рыбалку, за рулём попеременно был то Женька, то Саня. Не помню, Коля мог машину водить или нет. Я ГАЗ-66-ой водил, впрочем, как и любые легковые и грузовые машины – у меня были с 77-го года профессиональные права категории "В" и "С". Я, ещё когда работал в Горном, пять месяцев учился в автошколе с отрывом от производства.
Когда мы подъехали к переправе, увидели, что Идер очень сильно разлился и остров стал намного меньше, но ещё виделся именно как остров, первая протока, которая была поуже, шире стала не намного, но вода там просто вся бурлила, а вот вторая, мы увидели (там берег более пологий), стала шире раза в два.

Опять сняли ремень, за рулём был Санька Груздев, медленно съехали с берега. Санька поддал газку и вот уже передние колёса были на острове, когда вдруг машина "села" на задние колёса. Саня газанул, нос у машины задрался и через заднюю дверь в "кунгу" стала поступать вода. Саня на нервах ещё газанул, машина ещё глубже "села", мотор чихнул и заглох.
Моросил мелкий, противный дождь. Мы вылезли и увидели, что сели капитально. На том берегу, с которого только что съехали, в километре мы видели свежеструганные брёвна, приготовленные для вкапывания в землю в качестве столбов линии электропередач. Посоветовавшись, решили пойти и принести пару брёвен, чтобы сделать вагу, попробовать поддомкратить и что-то сделать.

Пошли за брёвнами, они были довольно тяжёлыми, подтащили до брода, разделись до плавок (впрочем, разделись мы ещё, когда туда переходили). Бревно через протоку тащили вчетвером. Насмеялись вдоволь. Бревно тяжёлое, течение сильное, устоять довольно трудно, дно неровное и достаточно глубокое. Были моменты, когда, особенно Санька, который не очень высокого роста, не плечо подставлял, а висел на бревне, держась за него, чтобы его не унесло течением, а ноги у него при этом болтались в воде. Мы это чувствовали по резко возросшему весу бревна. 
Потом в такую же яму попадал кто-то из нас и тоже повисал на бревне.
Но худо-бедно мы перетащили шесть брёвен. Попытались положить одно бревно вдоль колёс, второе пытались подсунуть под ступицу колеса, сделать рычаг, получалось плохо, потому что бревно лежало в воде, ступица всё время соскакивала. Одним словом, когда уже совсем стемнело, а было это где-то часов в десять вечера, Женька дал команду: "Отбой, будем ждать рассвета". Дождь всё шёл.
Я поставил вешки у обреза воды, наблюдая за тем, как вода движется на остров. Хотели разместиться в машине, но там получалось, что спать нужно почти вертикально, потому что машина ещё больше накренилась. Тогда достали брезент, расстелили на земле (а остров абсолютно плоский, без кустика), достали спальники, залезли в них, второй половиной брезента накрылись, кое-как заснули.

Проснулись утром. К счастью, показалось солнышко – дождь закончился. Женька сказал, что пойдёт на другой берег через вторую протоку в сомон на почту пытаться дозвониться, сказать, что мы "сели" хорошо, а самое главное, чтобы нас не потеряли.
Он ушёл, мы остались втроём, и, памятуя известную истину, что утро вечера мудренее, решили возобновить свои попытки подложить под колёса брёвна. И к удивлению, у нас получилось. Да так получилось, что когда Женька пришёл, у нас переднее левое колесо уже стояло на бревне. От этого машина, правда, ещё больше запрокинулась назад, но главное, что мы попробовали, и у нас получилось.

Потихонечку, на том берегу, где был сомон, стали появляться монголы. Они рассаживались вдоль берега, как в партере театра, в предвкушении очень интересного зрелища. Должен сказать, что мы их не разочаровали: весь световой день мы чертыхались, падали, матерились, извалялись все в грязи, но дело медленно, но двигалось.
Кстати, Женька у монголов попросил "Беларусь", но "Беларусь" не рискнул даже через первую протоку проехать. Помощи нам ждать было неоткуда. Честно говоря, не очень верили в успех, но по принципу "глаза боятся, руки делают", мы важили, подкладывали брёвна, домкратили, те срывались, снова важили, снова домкратили. 

Где-то часов в семь вечера, уже стало смеркаться, наш ГАЗ-66-ой стоял ровнёхонько, абсолютно горизонтально, всеми четырьмя колёсами на брёвнах, более того, брёвна проложили, как колею, на сам остров, осталось только завести мотор и тихонечко-тихонечко, не дай бог вильнуть хоть на миллиметр колесом, вывести машину на остров. 
Долго спорили: кто сделает эту ювелирную операцию. Санька, который всю ночь и весь день переживал, что это он "посадил" машину, очень хотел, чтобы дали реабилитироваться ему. Мы это поняли, спорить не стали.
И вот мы втроём (я, Коля, Женька) стоим на острове. Санька, только что не дыша, открывает дверцу кабины, залезает, включает зажигание. К удивлению и великой радости, мотор завёлся с полуоборота. Санька чуть-чуть погрел, погонял движок, но так, без фанатизма, боясь, что даже от такого небольшого сотрясения, от вибрации, ГАЗон соскочит с брёвен. Наконец, настал момент истины.

Санька показал нам через стекло, что он готов, мы ещё раз присели, посмотрели на колёса, показали, что всё стоит ровно, и крикнули Саньке: "Давай!". И Санька дал. Нужно сказать, что дал неплохо – машина вылетела на остров. А ремень мы уже давным-давно одели на вентилятор.
На том берегу, где сомон, мы услышали искренний восхищённый рёв монгол, которые, видимо, никак не могли поверить, что четыре, прямо скажем, не атлетического вида хлопчика, смогли голыми руками вытащить ГАЗ-66-ой из казалось бы абсолютно дохлой засады.

Кстати, смотреть-то они смотрели, но никто не пришёл помогать, правда, днём принесли горячего мяса с лапшой – пообедали. Но, честно говоря, мы хотели сами показать им: вот, мол, смотрите, что могут советские специалисты. А Санька, сигналя что есть мочи в клаксон, наворачивал круги по острову, радуясь, что наконец-то машина вырвана из этого глинистого плена.

Ну, ладно. Теперь встала вторая дилемма: куда ехать дальше? Дело в том, что выше по течению Идера в ста километрах находился мост. То есть, мы могли вернуться обратно на тот берег, с которого только что приехали, рвануть вверх за сто километров, проехать через мост, потом обратно сто километров до сомона и только дальше уже триста вёрст "махать" до базы. Благо бочка с бензином у нас была в кунге, это вообще было законом в Монголии – всегда двести литров бензина мы возили с собой. Бензина нам хватало.
Конечно, был очень большой искус попробовать всё-таки вторую протоку преодолеть и тогда впереди у нас всего лишь триста километров до лагеря. А так – пятьсот, да ещё неизвестно, удастся ли нам вновь проехать эту злосчастную протоку в обратном направлении. 

Нужно ли говорить, что минут тридцать споры были жаркие. Потом было принято решение: возвратиться через ту же протоку, найти другое место, прощупать дно, срыть лопатами и берег острова, и противоположный берег, чтобы было полого для машины, и всё-таки сделать лишние двести километров, но зато с гарантией, что мы не "посадим" во второй протоке машину. Как только решение было принято, закипела работа. 

Я думаю, что с такой скоростью берега не срывали никто и никогда. Наверное, через полчаса, максимум, всё было готово. Мы перешли на тот берег, Санька сел в машину, и легко, быстро, одним махом, проскочил протоку и выскочил на берег. Мы тут же бегом запрыгнули в кунгу и помчались. Сто километров до моста почему-то показались очень долгими. Правда, сто километров по другому берегу до сомона прошли быстрее. Оставалось триста.

Но это приключение не было бы полным, если бы ещё (а так как уже стемнело, ехали ночью) мы не плутанули. Когда рассвело, поняли, что очень сильно отклонились от направления (дороги в Монголии – это довольно условная вещь), что где-то километров пятьдесят дали лишнего в сторону. Часов в одиннадцать утра мы уже мчались по отличной песчаной дорожке, которая вела на наш полуостров – пионерский лагерь.

И вдруг мы видим: навстречу едет другая наша бортовая машина ГАЗ-66. Мы им посигналили. Они, проскочив, наверное, километр, вдруг развернулись (а мы остановились) и направились к нам. Это они, оказывается, нас уже поехали искать. И в таком они были азарте и, честно говоря, тревоге, что сразу не поняли, что те, кого они поехали искать, уже подъехали почти к самому лагерю.
В лагере, как потом нам рассказали, очень долго спорили: сообщать ли по рации, что мы не вернулись вовремя? Решили: не сообщать, а поехать на поиски. И вот, как раз переждав ночь, с утра рванули нам навстречу, но мы уже сами нашлись.

Эту рыбалку мы вспоминаем, когда встречаемся, а, слава Богу, мы встречаемся и с Женькой, и с Саней, и с Колей до сих пор. Кстати, есть фотографии с той памятной рыбалки. 
Обязательно найду их в своём архиве, а может и другие фотографии из Монголии, и размещу вместе с этими воспоминаниями.
Вот такая замечательная рыбалка бывает в Монголии. 

 Уважаемые друзья!

Осенью 1988 года после 2,5 лет работы в Монголии в экспедициях я поехал в отпуск в Ленинград. Вся страна, весь Советский Союз жил в Перестройке, да, собственно говоря, жил не в Перестройке, а Перестройкой. У нас, в Монголии, принималось советское телевидение. Я выписывал все, без исключения, центральные газеты и журналы Советского Союза. Приходили они с запозданием где-то в неделю или две, но зато я был в курсе всего, что происходит в моей стране. Но то, что я увидел в своем родном городе, меня, конечно же, очень удивило и даже потрясло. И, оказывается, по возвращении я записал свои ощущения и впечатления от посещения родного перестроечного Ленинграда в стихах. 
Вот они. 

Ленинградские зарисовки
(осень 1988 года) 

Над колонною демонстрантов – 
Бывших сталинских арестантов – 
Как в семнадцатом ветер треплет 
Лозунг: "Вся власть Советам!"

 "Лозунг старый – да смысл новый", – 
Объясняет оратор толково. 
Микрофон крепко держит в правой, 
Левой рубит – требует право:

– Право личностью быть, а не винтиком, 
– Право строго спросить с политиков 
Ныне здравствующих и ушедших – 
Нас в болото застоя приведших. 

          *********** 
В Румянцевском скверике – где раньше лишь бабушки 
Кормили голубок, да с внуками – "в ладошки", 
В беспамятстве нынче бесится "Память": 
"Что Гитлер не сделал – доделаем сами". 

Как просто юнцы принимают на веру: 
"Нет мяса? Нет водки? – Вините евреев!" 
О любви к нашей Родине, прикрывшись словами, 
Ей Голгофу готовят своими руками. 

          *********** 
Рядом с Исаакием, за красивым забором 
Стройка, покрытая всесоюзным позором: 
Когда не услышали в доме напротив 
Крик души ленинградцев: "Прекратите! Мы – против!" 

          *********** 
Большой у властей к именам пиетет
 Доныне зовется Университет
имени Жданова – не Менделеева. 
Здесь принцип суров, как у Нины Андреевой. 

Та тоже, к несчастью, из города Ленина – 
Ярлыки, словно марки, на прессу наклеивая, 
Боится в открытую спорить с Ульяновым 
"Отца всех народов" защитница рьяная. 

          *********** 
Цветет, "озонирует" Маркизова Лужа – 
Реальность проекта "ученого мужа", 
С царской фамилией, с мужицким умом, 
Что славится мудростью – задним числом. 

          *********** 
И снова, как прежде, – на невских вóдах, 
Глядясь в отраженье моста "Свободы", 
После ремонта – "Аврора" стоит… 
Идет перестройка… Орудье молчит… 

С.Миронов 


Несколько пояснений. 

"Стройка, покрытая всесоюзным позором" – это снос гостиницы "Англетер", в которой в 25-ом году повесился (или был повешен?) Сергей Есенин. 

Молодые про Нину Андрееву ничего не помнят, а мое поколение и постарше, конечно же, поймут, о ком упоминается в стихах. После ее знаменитой публикации в газете "Правда": "Не могу поступиться принципами" – народный артист СССР Михаил Ульянов вызвал ее на публичные дебаты, но она отказалась. 

"Маркизова лужа" – это Финский залив. Была построена первая очередь дамбы, но при проектировании напутали с водопропускными шлюзами, и Финский залив действительно весь зацвел водорослями, а самое главное – жутко запах. 

Вот такие небольшие примечания к этим стихам.